Частное мнение

– Достоевский – плохой писатель, – сказал мне как-то один писатель «хороший». – Ахматова вообще не поэт, – услышал я от «настоящего» стихотворца. Нет, этот мир определённо сходит с ума. Или у меня с головой не всё в порядке…
Впрочем, как знать? Вполне возможно, что мой первый знакомый – настоящий «русский интеллигент». Ведь именно они, по определению Бердяева, делятся на тех, кто любит Достоевского, на тех, кто любит Толстого, и на тех, кто вообще никого не любит. Но за Ахматову мне всё-таки обидно. Чем Анна Андреевна не угодила местному поэту? Я, конечно, понимаю, что её стихи могут не нравиться, и каждый имеет право на собственное мнение, но так самоуверенно и безапелляционно навешивать ярлыки – это уже явный перебор. 
Графомания – опасная болезнь, и лучше переболеть ею в детстве, как корью или свинкой. В зрелом возрасте она вызывает тяжёлые осложнения. Бумагомарательство становится смыслом жизни, и тут, как говорится, каждое лыко в строку. Всё, что выходит из-под пера, – гениально, только вот, кроме автора, так никто не считает. Но и здесь графоман находит повод для самодовольства. Не иначе как происки завистников, думает он. Жалкие людишки ещё не знают, с кем имеют дело. И начинает осаждать редакторские кабинеты, донимать звонками. Просить, угрожать, кляузничать… 
Как и в любом другом человеческом сообществе, среди графоманов есть удачливые и не очень. Есть даже те, кто, благодаря напору, беспринципности и готовности идти по головам, ещё при жизни стал классиком. Вернее, играет в классики, прыгая на одной ноге на обочине отечественной литературы…
«Лирики» вообще люди сложные. Если физик или химик занимается конкретными вещами, то у гуманитариев границы деятельности размыты. Это создаёт идеальные условия для демагогии и пустословия. Кстати, хорошо подвешенный язык и «литературные способности» совсем не одно и то же. Бывает, берешь интервью у блестящего рассказчика, а на бумагу всё это не ложится. Коряво как-то выходит, не по-русски. 
Помню, ещё в бытность мою телеоператором пришёл к нам начинающий автор и с пафосом говорит: пишу, мол, стихи на русском языке. Одна строчка врезалась в память навсегда. Неплохо бы выбить её на скрижалях – в назидание потомкам. «Сестрёнка, сестрёнка, ты уже не ребёнка». Под впечатлением я тоже сочинил «стихи»: «Братишка, братишка, ты уже не детишка». По-моему, не хуже, чем у гостя музыкально-художественной редакции. 
С «поэтами» отдельная история. Приходит какая-нибудь барышня или молодой человек и говорит: я сочиняю стихи. Смотришь – и диву даёшься. Рифмы в лучшем случае типа «кеды – полукеды». Спрашиваешь деликатно: творчество каких поэтов вам нравится, и слышишь в ответ высокомерное: я стихов не читаю, я их пишу… 
По сути, графоманов плодят сами журналисты. Помогают с публикациями, пишут о них статьи, снимают передачи. В результате графоманы укрепляются во мнении, что они талантливее всех остальных, и становятся наглыми и заносчивыми. Один такой заявил: в день я пишу больше, чем Лев Толстой. Лучше бы вообще не писал. А я тоже хорош – вместо того чтобы сказать, что думаю о его бездарных книжках, интеллигентно промолчал. Другой «литератор» на совет почитать классику ответил, что делать этого не собирается, потому что боится потерять свою САМОБЫТНОСТЬ. «У Гоголя свой стиль, у Достоевского свой, а у меня – свой», – самодовольно заметил он. Вот так – ни больше ни меньше. Сразу в один ряд с классиками. Скромнее нужно быть, господа графоманы. Я ещё понимаю – какой-нибудь Мушкетик или Донцова… Но великую русскую литературу не замайте. Не по рылу, как говорится, каравай. 
Любой графоман мечтает, чтобы его писанина была опубликована. Сейчас с этим никаких проблем: за деньги издатели готовы печатать любую, даже самую откровенную чушь. 
Мечты, конечно, дело хорошее, но иногда они сбываются, причём совсем не так, как хочется нам. По этому поводу есть хороший анекдот. К графоманам он никакого отношения не имеет, но, надеюсь, будет понятен даже тем, кто не читал «Похождения бравого солдата Швейка». Поймал мужик золотую рыбку. Она ему: «Отпусти, исполню любые желания». Мужик подумал и говорит: «Хочу быть богатым, известным, жить во дворце, иметь жену-красавицу». В тот же миг он очутился в роскошной спальне – золотая лепнина, кровать под балдахином, шелковые простыни. Дверь открывается, и входит женщина редкой красоты в чём-то белом и воздушном. Она склоняется над кроватью и говорит нежным голосом: «Вставай, Фердинанд, нам пора ехать в Сараево».